6. Эйко приходит к Джиму

 

Джим поселился в маленьком, обитом белой вагонкой доме, стоявшем позади большого дома, расположенного ближе к дороге, в котором жила его квартирная хозяйка. Он полюбил свое жилище: высокие потолки, старомодные оштукатуренные стены, выкрашенные в практичный и теплый цвет дуба. На стенах висели старые светильники, и свет их был такой мягкий и желтоватый, что порой Джиму казалось, как будто он в баре на борту речного суденышка, а со всех сторон его окружает темная и извилистая ночная Миссисипи.

В задней части дома, в кухне, где Джим спал (там теплее) было четыре больших окна, и иногда луна светила в них так ярко, что будила его, и потом он не мог уснуть — сидел на кровати и смотрел на заснеженное поле, тянувшееся до самого пруда, замерзшего на зиму. В поле, то тут, то там, росли сосны, и их ветки гнулись под тяжестью снежных шапок. За прудом начинался реденький лесок, а потом опять поля, и Джиму казалось, что здесь его собственная страна, его территория, отделенная от всего мира.

Передней стороной дом выходил на главную улицу с ее домами и магазинами. Это был маленький городок. И Джиму нравилось здесь жить.

Сегодня он был очень счастлив. Эйко собиралась провести у него выходные (сказала, что любит ездить на автобусе). Как чудесно знать, что она будет с ним этой ночью. Нет, правда, так чудесно, когда у тебя кто-то есть. Снова есть девушка. Для Джима это было как конец семилетней засухи. Как возвращение домой. После долгих скитаний, ошибок и потерь эта девушка помогла ему снова почувствовать себя свежим и живым. Джим громко произнес ее имя: «Эйко». Ему нравилось его произносить, нравилось его звучание. Ее образ жил в его воображении, жил в нем, словно она стала частью его самого. Она такая маленькая, как ребенок, удивительно нежная. И она сегодня приедет к нему, останется ночевать. Джиму хотелось, чтобы они как можно больше бывали вместе.

Еще совсем недавно ему снилась зелень — деревья и холмы. Он знал, что ему по-прежнему предстоит долгий путь, и вот наконец он снова ступил на верную тропу. Иногда он чувствовал такой резкий запах сирени, как будто солнечная, удивительная весна цвела внутри него самого. Он даже боялся быть настолько счастливым: вдруг это счастье скоро кончится.

С каждым, кто готов был его слушать, он, как одержимый, болтал обо всем на свете. Его глаза горели новым огоньком, лицо светилось новым светом. Эйко как будто свила гнездо в его душе, как яркая птичка, поющая в ветвях дерева, и Джим ожил, поддавшись веселью и радости ее присутствия.

Кружась по комнате, он пританцовывал, подпрыгивал то на одной ноге, то на другой, вертелся из стороны в сторону, размахивал руками и смеялся. Танцуя, выпорхнул на кухню и остановился, глядя на глиняный японский колокольчик, подаренный ему Эйко, который он подвесил к потолку. Джим дотронулся до него и коснулся золотистого бумажного языка. Колокольчик весело и звонко зазвенел. Скоро она будет здесь. Скоро.

Джим услышал, как кто-то скребется у входной двери, и замер, прислушиваясь. Там снова заскреблись. Он вышел в комнату и выглянул в окошко на двери, но в темноте никого не увидел. Тогда он открыл дверь, и в дом ворвалась хозяйская собака. Изо всех сил виляя хвостом, она прыгала вокруг Джима и лизала его руки, тихонько поскуливая. И Джим вдруг понял: собака выказывает ему благодарность за то, что он впустил ее в дом с ночного холода. Пока псина радостно прыгала вокруг него, ее рот расплылся в подобие улыбки, а язык свесился наружу. Джим подошел к окну и выглянул во двор. В большом доме было темно. Хозяйка куда-то ушла, оставив собаку на холоде.

Бедняжка все еще дрожала и скулила, как будто на улице у нее начала застывать кровь, а теперь никак не могла разогреться. Собака улеглась на коврик и принялась лизать окоченевшие лапы, длинным языком вылизывая между пальцами, а потом переключилась на жесткие кожаные подушечки. Облизав со всех сторон и передние, и задние лапы, она встала и начала тереться о брюки Джима. Тот озадаченно посмотрел на нее и спросил:

  Ты что? Чего ты хочешь?

Собака моргнула и уставилась на него снизу вверх, продолжая тереться об его ногу. В ее глазах было столько ума, что Джиму казалось, она вот-вот заговорит и расскажет о своих желаниях. Собака вдруг отбежала от него и остановилась на середине комнаты, задрала голову и принюхалась. Потом промчалась на кухню, словно что-то искала. Джим пошел следом, и оказалось, что она уже в ванной. Он застал ее там, заглядывавшей в унитаз, стоя передними лапами на сиденье. Язык у нее свесился на бок, а морда выражала крайнее нетерпение. Собака обернулась к нему, как будто указывая на воду.

  Ты хочешь пить? Пойдем со мной.

Собака пошла рядом, Джим привел ее на кухню и налил в суповую тарелку воды из-под крана. Когда он ставил тарелку на пол, собака ткнула его носом и лизнула локоть. Потом, уткнувшись носом в тарелку, принялась громко и жадно лакать. Она в мгновение ока выпила всю воду, и Джим налил еще. Затем вернулся к входной двери, чтобы посмотреть, не идет ли Эйко. Взглянул на часы. Уже поздновато. Ее автобус должен был прийти.

Вошла собака и, ворча, улеглась на коврик. Джим улыбнулся ей, и собака взглянула на него, словно говоря «спасибо». Джиму было приятно. Ему нравилось, когда в доме собака. С ней он не чувствовал себя таким одиноким. И еще он радовался, что она больше не мерзнет.

Джим снова посмотрел на часы. Эйко опаздывала уже на двадцать минут.

Он надел шапку, перчатки и куртку, открыл дверь и вышел на улицу. Холодный воздух обжег ему уши. Джим поежился, сунул руки поглубже в карманы и стал пробираться по заснеженной дорожке к улице. Он взобрался на сугроб и посмотрел сначала в ту сторону, откуда должен появиться автобус, потом на угол, где Эйко должна с него сойти. Не увидел ровным счетом ничего, подождал несколько минут, опустив уши у шапки и энергично потирая руки. Ближе к центру города поблескивали красные неоновые вывески баров. Проехало несколько машин.

Джим вернулся в дом, задержавшись у двери, чтобы сбить с ботинок снег. Открыл дверь и вошел. Щеки пылали от мороза. Теплый воздух был ему приятен. Он швырнул куртку и шапку на стул. Собака сладко спала, бока мерно вздымались и опадали, из груди вырывалось сиплое похрапывание.

Джим стоял и смотрел на собаку. Она была сливочного цвета и очень толстая, поэтому ходила вразвалочку на коротких пухлых лапах. Джим звал ее «Свинопес» — она сильно смахивала на свинью. Как-то раз хозяйка услышала это и обиделась.

  Ее зовут Синди, — холодно объявила она. — Она толстая, потому что ей удалили яичники.

Джим подумал, что она растолстела, потому что любила рыться в мусорных баках и съедала все, что удавалось там найти.

Он сел и собрался почитать, но не мог сосредоточиться и отбросил книгу. Внимательно прислушался к рокоту мотора — по улице проехал автобус. Джим снова и снова подходил к двери, выглядывал на улицу и, разочарованный, возвращался, так и не увидев бегущей по двору Эйко. «Может, она вообще не придет», — пронеслось у него в голове, но он старательно гнал от себя эту мысль. Время от времени Джим поглядывал на часы, сжимал кулаки в карманах и неутомимо вышагивал взад-вперед по комнате.

Собака проснулась и теперь лежала на коврике, подняв голову: наблюдала за Джимом, как будто чувствовала исходившее от него волнение. Ее темные глаза смотрели с грустью, а уши стояли торчком, словно собака пыталась сказать ему, что все понимает и готова выполнить любой приказ, только бы ему помочь.

Джим перехватил грустный собачий взгляд, присел перед псиной на корточки, взял ее голову в свои ладони и ласково покачал из стороны в сторону. Потом прижался щекой к ее морде, и собака лизнула его, а хвост радостно застучал об пол.

Джим немного поиграл с Синди, чтобы скрасить томительное ожидание, но ему это быстро надоело, он снова подошел к двери и выглянул наружу. Сквозь ветви высоких сосен проглядывала молодая луна, в чистом ночном небе поблескивали звезды. При виде их сердце забилось сильнее, а потом он чуть не задохнулся от радости, потому что увидел маленькую темную фигуру Эйко, которая торопливо шла по дорожке. Джим широко распахнул дверь и бросился навстречу. Она увидела, что он бежит к ней, вскрикнула и, протянув руки, ускорила шаг.

Эйко упала в его объятия, и он крепко прижал ее к себе, уткнувшись лицом в ее щеку. Потом приподнял ее, зарылся лицом в ее волосы и принялся кружить, стоя посреди двора.

  Ты пришла... ты пришла, — радостно твердил он.

  Автобус... он провез меня мимо городка, — бормотала Эйко. — Я дважды просила водителя... но он забыл... пришлось идти обратно...

Она плакала и дрожала, тело ее вздрагивало.

  Эйко, бедная моя Эйко.

Он поднял ее и отнес в дом, захлопнув дверь ногой. Собака встала и с любопытством наблюдала за ними, склонив голову набок. Джим уложил Эйко на диван и расстегнул на ней пальто. Ее пальцы вцеплялись в его руки, пока он это делал. Эйко покусывала нижнюю губу, борясь со слезами.

  Я так боялась, — воскликнула она. — Так боялась машин на шоссе.

  Успокойся, — прошептал Джим. — Успокойся. Сейчас все будет хорошо.

Он взял ее руки и некоторое время гладил их быстрыми движениями. Потом снял с нее ботинки, растер лодыжки и ступни. Нежно размассировал уши и щеки.

  Как же хорошо, — сказала Эйко, закрыв глаза. — Я словно заново рождаюсь.

Она улыбнулась Джиму. Он вытер ее слезы своим носовым платком. Эйко дрожала уже гораздо меньше и постепенно успокаивалась.

  Я принесу тебе чего-нибудь выпить и напущу горячей воды, чтобы ты могла принять ванну. А потом ты мне все расскажешь.

  Да. Принять ванну. Это было бы великолепно.

Джим завернул ее в одеяло, пошел в ванную и до отказа повернул кран горячей воды. Потом взял на кухне бутылку бренди, налил немного в стакан и принес Эйко. Он опустился возле нее на колени и протянул стакан. Она взяла его и благодарно улыбнулась. Ее руки взволнованно дрожали. Она сделала глоток и снова легла, вздохнув с явным облегчением.

  Уже лучше. Гораздо лучше. Спасибо.

  Я включил воду в ванной.

Эйко сделала еще один глоток, всплеснула руками. Улыбнулась и сказала:

  Вот я и здесь. И я рада.

  Эйко, что случилось?

  Понимаешь, я очень тщательно следовала твоим инструкциям. Когда села в автобус, тут же сказала водителю, где меня высадить, как ты и велел. Мы ехали очень долго, и я начала беспокоиться. Подходить к водителю и лишний раз его беспокоить мне не хотелось, но я ужасно волновалась: вдруг он проехал нужную остановку. Все-таки встала, подошла к нему и спросила, скоро ли приедем. Он сказал, что еще далеко. Мы все ехали и ехали. Я снова забеспокоилась, подумала, что он обо мне забыл. Ужасно боялась спрашивать, но все-таки обратилась к нему во второй раз и спросила, подъезжаем ли мы к городу. Он резко затормозил и воскликнул: О, Господи, да мы же проехали его несколько минут назад!

  Что за тупой водитель! — возмутился Джим.

  Ну, он извинился и сказал, что у меня есть два выхода из положения. Можно ехать дальше и выйти на обратном пути. Или он может высадить меня через некоторое время — возле мотеля, — а там я вызову такси. Я ужасно боялась опоздать к тебе и сказала, что сойду у мотеля. Он высадил меня, и я стала звонить, но такси не было. Тогда я вышла на дорогу и пошла пешком. Было так холодно... — Она вздрогнула, глаза ее расширились. — Но самое ужасное — это машины на шоссе, они мчались на меня с бешеной скоростью... так страшно...

Эйко вся затряслась и снова заплакала, обняла Джима, и он прижал ее к себе, поцеловал уши, щеки.

  Все позади. Успокойся, Эйко. Теперь все будет хорошо.

Он очень отчетливо представил себе, как она, спотыкаясь, словно загнанная лань, бредет в свете фар по сугробам на обочине дороги. Губы ее дрожат, а сердце бешено колотится. Потом снова выбирается на дорогу, в страхе оглядывается и торопливо шагает в темноте, стараясь идти как можно быстрее, и вся сжимается, чтобы проезжающие мимо машины не задели ее.

  По-моему, я отморозила ухо, — пожаловалась Эйко, осторожно трогая его. — Оно ужасно горит.

Джим внимательно осмотрел ее ухо. Оно было красное. Джим прикоснулся к нему.

  На вид ничего страшного, — успокоил он, и вдруг глаза его озорно заблестели. — Но если оно и вправду отморожено, ночью оно отвалится, и тогда утром придется искать его под подушкой.

Эйко прыснула, зажав рот рукой. Джим поставил ее на ноги, взял за запястье и притянул к себе.

  Ой, ванна-то уже наполнилась!

Он подхватил ее на руки и понес, хохочущую и брыкающуюся, в ванную комнату. Там он поставил ее на пол, но продолжал обнимать. Эйко была такая маленькая, что он положил подбородок ей на макушку и почувствовал, как приятно пахнут ее волосы.

  Здесь все есть, — сказал он. — Понадобится что-нибудь — крикнешь.

Он взялся за дверную ручку, но не вышел. В ванной было тепло и душно, щеки у Эйко раскраснелись. Она смущенно и умиротворенно смотрела на Джима.

  Подожди, — сказал он, сбегал в комнату и, порывшись в шкафу, принес большой фланелевый банный халат. Протянул его Эйко.

  Можешь надеть.

Она взяла халат и прижалась щекой к мягкой ткани.

  Я боялась ехать к тебе, — пробормотала она, не глядя на Джима. — Не знаю, почему. А теперь мне совсем не страшно.

Он взял ее лицо в свои ладони.

  Знаешь, Эйко, здесь хорошо. Тебе понравится. Утром я покажу тебе пруд и сосны позади дома. Все покрыто снегом, но ты увидишь, как это красиво.

  Да. Я хочу посмотреть.

  Мы проснемся и хорошенько позавтракаем. Ты попробуешь, какой я варю кофе.

  Да, — засмеялась Эйко. — Мне уже не терпится.

Джим вдруг засмущался и хотел было уйти, но снова обернулся к Эйко и поцеловал ее, стесняясь и как-то неуклюже. Лицо у нее снова было нежное, она казалась не такой мрачной и чужой, как во время их прошлой встречи.

  Давай-ка поторопись. То есть, не спеши... В общем, делай, как знаешь.

Эйко весело рассмеялась, увидев смущение Джима, и он вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Он вернулся в комнату, нагнулся и потрепал собаку по шее, потом подошел к радиоприемнику и включил его. Комнату наполнила приятная музыка. Джим немного притушил свет, огляделся и остался доволен. Потом подошел к окну и выглянул на улицу.

На снегу играли бледные лунные блики. Сосны черными колоннами уходили в холодное светлое небо. В ветвях, ласково поднимая и вновь опуская их, бормотал ветер. Джим прислушался к шуму ветра, потом обернулся — в ванной плескалась Эйко. Он прижался щекой к холодному оконному стеклу. Собака растянулась на полу, закрыла глаза. Потом приподняла голову, зевнула, высунув язык, снова легла и погрузилась в сон.

От дыхания Джима на стекле образовалось туманное облако. Он отстранился и пальцем нарисовал цветок на запотевшем стекле, посмотрел на свой рисунок и снова уставился в ночь, вдруг погрузившись в раздумья.

Ветер шевелил сосновые ветки.

Два года. Два долгих года в психбольнице. Как рассказать об этом Эйко? Как рассказать об этом кому угодно? Джим не хотел пугать ее, смущать или обманывать. «Эйко, я должен рассказать тебе кое о чем. Пожалуйста, пойми меня правильно. Я не был буйным — все мое буйство было направлено на самого себя...» Она узнает об этом. Пожалуй, он должен ей сказать. «Я был одинок, Эйко... оторван от жизни... хотел умереть... Но теперь совсем другое дело...»

Перед ним снова предстала худая фигура человека, неподвижно сидящего на зарешеченном балконе и уставившегося сквозь прутья пустыми, ничего не видящими глазами, которые смотрят на зеленеющие деревья и не замечают их, не верят в их существование. Не верят в то, что есть небо и он сам, как будто между ним и миром возведена невидимая стена, отрезавшая его от жизни, изолировавшая его.

Два года. Два долгих года сидения на скамейках, похожих на громоздкие и замызганные церковные скамьи, на балконах и в палатах, в темных коридорах. С мертвыми глазами и мертвенностью в душе, без желания жить, как будто все чувства улетучились из него и растаяли, исчезли навсегда. Никто не мог прикоснуться к нему, и он тоже ни к кому не мог прикоснуться. Он был закрыт для прикосновения рук, теплых рук, способных разрушить стены молчания.

Доктор Силван говорил с ним, говорил из месяца в месяц. Но Джим не слышал его. Голос доктора разбивался о глухоту — сердце Джима превратилось в камень, а уши отторгали любые звуки. Пока в один прекрасный день его руки не потянулись вперед и впервые не прикоснулись к доктору Силвану, к его рукам. Потянулись прочь от изоляции и одиночества, коснулись другого живого существа, почувствовали тепло человеческой плоти. Джим разразился рыданиями, надежные и сильные руки доктора держали его и, баюкая, несли обратно в жизнь. И сейчас Джим на мгновение оказался там, где уже давно не был; и доктор стоял рядом. За окном были сосны и небо. Это было начало. Всего на несколько секунд они показались ему настоящими, но это был первый шаг. Так вдруг видишь впереди, в кромешной тьме, забрезживший свет, который манит к себе.

Он очень долго был мертв, и теперь возвращался к жизни. Он был похоронен на дне реки своей жизни, утонул в себе самом, и жизнь не могла прикоснуться к нему, а он не мог протянуть руки и коснуться другого человека. Он был вне надежды и мечты. Свет его мира постепенно померк. Он медленно падал, проваливался в темноту, отчаявшись когда-либо вынырнуть на поверхность и снова взять жизнь в свои руки. Неудачи обрушивались одна за другой, сбивая его с ног, безжалостно, упрямо, и понять этой целеустремленности Джим не мог. Поначалу он боролся, совершал отчаянные поступки, сражался с затмением в своей жизни. Один раз, два и даже три выныривал-таки на поверхность. Но там не оказывалось рук, которые могли схватить его и вытащить. И он начинал медленно тонуть, погружаясь на дно самого себя, захлебываясь отчаянием и одиночеством. Сгущалась тьма, и в ней, как предупреждения об опасности, вспыхивали непонятные Джиму картины разрушений. Сейчас он был совсем один, растерянный, оставшийся без поддержки, без тепла и нежности человеческих рук, без обнадеживающих слов, которые помогли бы ему вернуться, удержать его в жизни. Куда идти? Куда он идет? Он этого не знал и все меньше задумывался. Был только спуск. Свет мира постепенно угасал, как и свет внутри самого Джима, и вместе с ним угасали надежда на то, что он будет жить, смысл жизни и уверенность в себе — самое главное, что в нем было.

Он потерял все. Неужели это конец? Да, это должно кончиться, сказал Джим самому себе, и голос его отдавался эхом в пустой комнате. Он утонул, достиг дна, погрузился глубже, чем думал и боялся погрузиться. Он многого лишился и не мог в это поверить. Так не должно, не может продолжаться. Он должен умереть. Да, конечно, он умрет. И это будет милосердием. Не может быть, чтобы он был рожден для таких страданий. Темнота, а под ней — мрак, он все потерял, он опустошен, он — пустышка...

Сейчас, глядя в лунную ночь, он понимал смысл своей пустоты, тех разрушений, которые исчерпали его, загнали в глубины самого себя, превратив в ракушку, пустую вещь, страдающую в темноте и не видящую смысла собственного отчаяния и страданий. Видимо, он должен был пройти через опустошение, чтобы с болью и муками очиститься от всего, что в нем накопилось, и тогда внутри него сможет проклюнуться росток новой жизни. Робкая свежая зелень пустит первые нежные побеги, пахнущие грядущей весной... Теперь он начал чувствовать внутри себя новую жизнь. Но старался не думать об этом, не питать излишних надежд... Как будто это слишком большая удача — снова обрести жизнь, мечтать об освобождении из подземного склепа и о том, чтобы стать маленьким зеленым побегом, полным сил семенем в очищенных от прошлого теле и душе. Как будто слишком страстно мечтать и надеяться — значит хотеть слишком многого, рисковать снова лишиться возможности жить.

Джим чувствовал себя, как человек, вернувшийся с того света. Все пережитое осталось в глубинах его души. Никто ничего не замечал. Они ничего не понимали, когда Джим пытался объяснить. Он оставил эти попытки и замолчал. Только прислушивался к росткам новой жизни внутри себя и боялся мечтать о слишком многом. Но временами его переполнял восторг: это возможно, в нем снова бурлит жизнь, он может бродить по зеленым холмам, нежиться в солнечных лучах, ничего не бояться и наслаждаться жизнью в себе самом и вокруг.

Он восстал из мертвых, и иногда это бывало видно по его глазам. Как будто он повидал непередаваемую словами тьму, побывал в некоем отдаленном месте, куда мало кто попадал и откуда мало кто возвращался. Он совершил долгое опасное путешествие и смог вернуться. Он страдал, терпел ужасные муки и хотел умереть, даже молил о смерти. Но он вернулся целым и невредимым. Его глазам предстало нечто — пустота и темнота, тайна темных глубин существования.

Он вернулся, став другим. Путешествие опустошило его, вытянуло из него все соки, превратило в чистый сосуд для новой жизни, для маленького зеленого побега, который вырастет в этой пустоте... Во время того падения, извилистого спуска на дно, он словно потерял свою жизнь для того, чтобы в черных глубинах самого себя найти ростки новой жизни, нового человека.

Эйко вошла в комнату так тихо, что Джим не услышал ее, погрузившись в размышления. Она стояла на пороге и наблюдала за ним. Ее хрупкое тело было укутано в огромный халат, поддернутый и подвязанный поясом на талии. Она пришла босиком. Джим почувствовал ее присутствие, обернулся и молча смотрел на нее. У него перехватило дыхание, а пальцы вцепились в подоконник, когда он увидел, какая она свежая и раскрасневшаяся после ванны. И этот смешной халат, из рукавов которого торчат только кончики пальцев, как у маленькой девочки. На лице рассеянная улыбка, как будто она стыдится своего появления, а черные волосы — почти до плеч — падают на плечи тяжелыми волнами.

Хостинг от uCoz